TEXciTer

О поэзии лучше всего сказал Чарльз Буковски. Кажется, в «Вспышке молнии за горой»: поэзия, это то, что случается, когда больше ничего случиться не может. Чтобы начать ПИСАТЬ, нужно принять вызов, который бросает тебе мир. Всё, что мы делаем, есть уход от этого вызова. Вероятно, именно поэтому поэтов часто клеймят бездельниками, попрошайками и никчемными людьми — впрочем, довольно часто так оно и есть. Принимая вызов, ты всё равно можешь проиграть. Каждую секунду.

Я не говорю ничего нового. Любой честный по отношению к себе и своей поэзии человек скажет то же.

Как сформулировать этот вызов? Посмотри на меня! Измени меня! Открой меня другим! Свой вариант? Нужное подчеркнуть.

О таланте. Как-то играло радио, кто-то сказал: чтобы писать, нужны три вещи: талант, труд и удача. Про труд всё понятно, про удачу — тоже. Наплевать на них. Но талант? Не является ли убежденность в своей гениальности тем, что в православии называют ПРЕЛЕСТЬЮ? Чтобы объяснить, к чему я, напомню про Эда Вуда. Эд снимал кино. Он мечтал снимать кино всю жизнь. Более того — он был трудолюбив и удачлив. Хуже того — он убедил себя, что талантлив. Да хотя бы зацените фильм Тима Бартона. Тим, он в курсе, хотя чаще снимает лажу (а может, он ее снимает как раз чтобы попускаться?).
Так вот, Вуд снимал совершенно кошмарные фильмы, в которых плохим было всё. Всё было настолько плохо, что им даже заинтересовались — уже после смерти, как каким-нибудь Блейком! Так возникла культура «треш», а Вуд прославился - но совсем не так, как предполагал.
Больштнство хреновых поэтов всех времен идут по дорожке Эда Вуда. Выпускают сборники, ходят на поэтические чтения, в литературные кафе, клубы. Зайди на стихи.ру, ты всё увидишь. Конечно, есть и хорошие поэты. Вот оно: хороший поэт не просто никогда не признается, что он хороший, но даже и не будет думать о себе так. Ну, это может стать частью игры в литературу: надеяться, что ты станешь поэтом, открещиваясь от звания «поэта», что тоже свойственно плохишам от поэзии.
Теперь о прелести. С точки зрения христианина, главный грех — гордыня. Он самый хитрый — нас с детства учат гордиться — Родиной, родителями, собой. Прелесть тоже вызвана гордыней. Это состояние духовной слепоты, находящийся в котором полагает себя чуть ли не особой, приближенной к Богу. Что абсолютно не так: даже видения и пророчества не подтверждение, ведь они могут «как бы» исходить и совсем не от Бога. Должен ли поэт быть гордым? Мой ответ: перед людьми — возможно, перед миром — нет (но мир — это и мир людей, так что скорее полностью нет). Тут нечего объяснять, это нужно просто понять. Хороший поэт понимает, что гордиться тут нечем и НЕ ПЕРЕД КЕМ.

А теперь вопрос: что такое поэзия, если не духовное видение?

О поэтическом видении. Всё очень просто. Мир бросил тебя: ты нищий, ты вкалываешь на ненужной тебе работе, ты потерял близость в отношениях, тебе некуда стремиться. Единственное, что остается — это реальность мира.
Когда ничего тебя не толкает, ты двигаешься по жизни совсем другим способом, на первый взгляд хаотично, но вдруг... я не хочу говорить о том, что после «вдруг» - это вредно и мне, и тебе. Ги Дебор чувствовал что-то такое, когда занялся «дрейфом» - бесцельным и ничем не определенным блужданием по городу. В этом была масса поэзии, никогда не запечатлевавшейся в словах... слова бы только всё испортили, как портят почти всегда.
Поэт как бы сдирает этикетку с бутылки, в которой плещется мир, чтобы лучше узреть содержимое.

Поэзия — опасное дело. Мир — он тоже не дурак. Что обнаружит поэт, взглянув на мир своими новоприобретенными глазами? Бога? Красоту? Жизнь? Вечность? или Смерть? Бессмысленность? Дьявола? Ведь в жизни сочетается и то, и другое. Но хорошо сказанное слово способно впустить это «другое» в мир, очаровав этим других: в первую очередь плохих поэтов, у которых-то как раз своих глаз и нет! Вспомните Курта Кобейна: сколько людей покончило с собой благодаря ему! Но он по-прежнему считается «иконой» (опять религия!). Вспомним Сергея Есенина. У него были и прекрасные стихи. Но имел ли он право писать то, что и его самого низвергало в какие-то бездны, из которых он так и не смог выбраться, и другим, его поклонникам, открывало (и открывает) путь в те же бездны. Так что Гоголь, вполне возможно, был не так уж неправ, сжигая свои тексты! Об этом хорошо написал (ха!) Михаил Елизаров в своем Pasternak'e. Моё мнение: поэзия не должна быть плоско-восторженной, как некоторые образчики советского времени. Но разрушение в поэзии не стоит отрывать от созидания: не мешайте Шиве танцевать, в конце концов! Даже если это вовсе не Шива...

О будущем поэзии. Сейчас пошло много так называемых spoken word проектов: поэт читает стихи, кто-то на фоне бренчит то на электронике, то просто на гитаре. Один американский студент даже курсач написал, вроде: поэзия в чисто текстовой форме себя изжила, это пережиток времени, когда были придворные поэты. Сейчас же самый жир — это Radiohead etc. Против хэдов ничего не имею, когда-то они меня даже вгоняли в какое-то подобие поэтического транса, но не о том речь. Придворные поэты ведь и сейчас остались: включите телек на какой-нибудь праздничной передаче, например, Первый Канал. Вы всё увидите. Так что, это поэзия? И в средневековье были бродячие полунищие артисты, сочетавшие поэзию с музыкой. Конечно, сейчас немного другие возможности. Достаточно купить компьютер, чтобы скачать и освоить совершенно бесплатные (я не упоминаю пиратства) программы для создания музыки, прикупить микрофон — и понеслась. У нас, русскоязычных, были «Ночные грузчики», «Есть Есть Есть», «Самое Большое Простое Число» и, конечно, массы подражателей. Куда без них. И видеопоэзия, с которой то же самое. Я считаю: мне бы с текстом разобраться, а если уж кому охота видео снимать и накладывать на мой читаемый текст, музыку писать или как еще — пожалуйста. Я всегда гундосил. И никогда не умел читать своё, меня всегда пытались учить, как правильно нужно читать то, что я написал. В каком-то смысле мне ближе поэзия непроговариваемая, вроде «конкретной поэзии» - текст, который можно только читать, потому что важно расположение слов на бумаге, это уйдет при декламации. Я всегда писал молча, текст возникал в сумерках, как маленькое никому не известное чудо. Но когда я услышал запись, на которой Т.С.Элиот читает «Пустошь», я был заколдован текстом — в котором, впрочем, ничего не понимал!

О компьютерах. Уж лучше печатная машинка. Компьютер — это так много соблазнов. Сядешь писать, и не то фильм идиотский решишь пересмотреть в двадцатый раз, не то картинки решишь поскачивать (я ни слова не говорил о порносайтах!). Или друг старый напишет, или ты ему решишь... негодящая машинка для поэзии этот компьютер. Или Т.С.Элиота решишь послушать... Да бумага и честнее — ты написал, оно появилось, и никак иначе. В компьютере всё зыбко, еще одно пошлое слово - «эфемерно».

О женщинах. Я так устроен, что всю жизнь ищу себе какую-то музу, желательно почти недосягаемую (но что кроется за этим «почти»?). Всегда, когда я жил с женщиной вместе (целых два раза!) - поэзия куда-то уходила. Как только мы расставались (целый один раз!) - я начинал писать.
О да, у меня была муза. Настоящая сука, мы вместе учились. У меня не было ни единого шанса — она гуляла с нефорами, хотя причина не в этом. Видите, слова ни к чему. Свои лучшие вещи я писал тогда, в безнадежности и почти-близости. Хотите историю?
Мы студентами отмечали экватор, и я как-то случайно нажрался. Чувствую — ноги не носят, ушел в соседнюю комнату, там две койки стояло, я лег на одну и всё — даже голову приподнять не могу. Тут не то с хохотом, не то с хихиканьем забегают ко мне МУЗА и мой лучший друг, и ложатся на ту же койку, что и я. Не знаю, зачем — то ли меня не видели, то ли считали, что я в отключке. Они что-то шептали друг другу. Я сказал, что уйти не могу, но готов отвернуться и, более того, скорее всего ничего на утро не запомню. Они могут делать всё, что хотят, я не сдам их. Они засмеялись и убежали.
Словом, женщины, это как-то связано с поэзией. Мне так кажется.

На сербском.

с чего начать? устал, устал. видение — это сверхчувство. его нет у тех, среди кого я... или же его нет у меня. или наше сверхвидение различается. ради чего жить. темный лес. забрести уже достаточно далеко, чтобы не видеть собственных следов. искать волшебство, искать священное животное, то есть не делать этого. танцевать. я вижу, как ветви колышет ветер. я думаю о красных комнатах и коридорах. я думаю о том, что есть чашка кофе.
я не пытаюсь. не стоит же. всё достаточно просто и смерть в том числе. это неловкое движение. я хочу волшебства. сигареты могут убить. снег может убить. лес темен и полон пугающей тишины. мой лес. моя жизнь. слеплен из теста, вот как. я непропеченный. я прячусь, хотя не должен этого делать — волшебство может уйти. комнаты содержат так много прямых углов и так много ответов... улицы моего леса слишком многолюдны и может быть, поэтому я испытываю такое дикое одиночество, которое может испытывать только тот, кто находится на грани между знанием и незнанием себя.
песня о черных ветках и птицах. летающие, свободные. танцующий ветер с ними. скользкие дни. стеклянные дни. ночные дни. терпкие стены.

успокоить себя навсегда навсегда. великие дебри. я причастен жизни, распылявшейся на ветру. я вечен, как пыль. как смола, пускающая корни.

очень темный лес, шелест листьев. сухое место, теплое темное место, в котором всегда теряешься.

огромное светлое поле, вскармливающее ветер запахом трав.

море, на дне которого я не могу жить, я только чувствую, как мимо движется что-то огромное, кричаще взирающее на меня. задевающее меня волнами своего взгляда, который взглядом не является. Я — на улице, пытаюсь найти направление, купить хоть что-нибудь, ведь это так правильно, что-то покупать. тем более, если продавать тебе нечего, если тебе не хочется продавать то ничто, которое у тебя есть.
откройся миру, и океан жизни примет тебя в свои объятья. это — надпись на последней странице моего выпускного альбома. и это — не пожелание смерти. это просто слова, ведь если добавить к ним смысл, то кто-то обязательно рассмеется. а мы так серьезны. мы, с тобой. я помню, как был в объятиях, когда выключили свет и люди начали ходить... блуждать внутри тёмной комнаты со всеми ее четырехугольностями, натыкаясь друг на друга, и каждое столкновение расцветало объятием... нуждается ли моя душа в исправлении? - тогда еще не думал я. всё, что цветет, привлекает пчёлок. полоска черная, полоска желтая, вот и день настал.

Они хотели купить елку на новый год, но им приходилось рассчитывать только на себя, говорили они. Соседка уже два или три раза врывалась в квартиру, щупала их гнилые трубы, проверяя, не сочится ли вода на нее, сердешную. Вода не сочилась, телевизора не было, они предлагали чай (он предлагал), но соседка фыркала, вы молодые, на что вам такая старуха, долго распространялась по поводу прежних хозяев этой крохотной спальной квартирки и сантехники в частности. Трубы, трубы, она предлагала ему спуститься к ней и пощупать ее трубы. Он вежливо соглашался, заметив, впрочем, что в этом нет необходимости. Он ей верит и так. Она смотрела на старуху по-волчьи. Неплохо бы заварить кофе, думал он. С кухни такой прекрасный вид на зимнее ничто. Вот рыжий кот пробежал мимо стебельков жухлой травы куда-то не то на восток, не то на юго-запад. Да блин, чё так мало снега? Кофе, естественно, выкипал. Прислонившись к плитке, они безвольно вдыхали дым сигарет, струясь солнечным и тихим потоком по жизни, так внезапно начавшейся. Она не писала, он не писал два месяца, так чего же ему так хотелось дёргать ее на это жуткое дело? Чего он терзал ее своими советами. Ну, почитает она советы Паланика, и что – обед-то в порядке, одежда чистая и глаженая, ботинки чистые, куда уж лучше. И где друзья его, друзья, которые никак его не могли понять, никак не могли втолковать, какого он мучает себя с этими хреновыми строчками, одну за другой, если месяц хороший. Но этот месяц был уныл, и уныние помаленьку въедалось в него. Он что, сам не в состоянии себе погладить-постирать, где он в этом прекрасном? Какая жестокая совместная жизнь, твои руки и мои колени, и мои руки и твои колени, снег начинает падать, надо купить елку. Ведь ее надо купить, чтобы новый год овевался фитонцидной свежестью. Да и зачем им телевизор, думал он сердито, трубы вон какие, просто жопа, а не трубы.
Жизнь не должна быть надоедливой, думал он.

Желтый желтый фонарь
занавеской закрыт
круглый катится мир
и понятно, куда.

попить бы кипяченой водицы из-под крана в пять утра
и вспомнить, потом обливаясь, что есть Рождество,
помыть и протереть посуду
в пять утра
потом опять заснуть опять прижав к себе тебя
потом опять очнуться и случилось Рождество
а ты опять проспал звони звони успей поздравь
давай возьми баллоны и водички набери
придумал тормошить меня нагую в пять утра.

еловые иголки но я не муми-тролль
я скованный и стёртый, как надпись «я люблю»

и как писать как думать как чувствовать как жить
когда тогда когда тогда когда уже сейчас

Сегодня мне хочется, чтобы комната была оклеена детскими картинками
динозавриками и цветами, горами в акварельной лазури,
яркими красками, улыбками,

волшебниками и котами.

Мне хочется какого-нибудь глупого Ивана-царевича на сером волке,
И Котигорошко, и Шалтая-Болтая,
и грибочки-мухоморчики, и цветущие папоротники,
и медведей, и вдаль бегущие реки,

и тракторы, и трамваи.

Людей, что выглядывают из окон карандашных домов с улыбками,
Радугу, сверкающую за облаками,
самолетик безумного красного цвета,
и растрепанные карандашные мамы.

Я знаю, такие рисунки присущи больницам,
предполагаю — дурдомам, и действительно, жутко,
когда ночью с тобой только сны и стены,
и спокойно спящая с тобой подружка.

Я возьму карандаш,
отхлебну кофе
или пива,
посмотрю на тебя.

Первая выбивалась сильнее остальных
дышала, дёргалась, даже без чешуи

три рыбы, крупные,
маленький я с металлической рыбочисткой

глаза рыб смотрели на поля
в ожидании заката

рыбы видели проявившуюся зелень
и движение, начавшееся с ними и продолжающееся без них

мух, слава Богу, было мало

рыбы ничего не говорили мне, ни о чем меня не просили

а я шептал им - простите меня, простите

потом, положив ладонь на нагретый солнцем бок одной из рыб,
поразился, какой он тёплый,
бок уснувшей рыбы, как
будто бы мой.

Солнце зашло за тучи.
Меня окружали сорняки.

мотылек моих губ рвется сквозь темноту в свет твоих губ
мотылек моих губ бъется о губы твои, источающие свет, нежно-нежно
мотылька моих губ уничтожит тепло, он сгорит в темноте

курить окурки
вороны каркнут
"корабль кружит

как рыба в банке"

как сахар в чае
я растворяюсь в мире

я растворяюсь

страна никто

живущие здесь
твои и мои
беспечно скорбящие
ночь через ночь

могила права
ночные слова
но ныне не ты
неясно не я

тут что-либо здесь
сейчас и сейчас
запомним потом
ночные слова

набрось свой колпак
нечаянный гость
ты ласковый взгляд
я снова не я

не будет не здесь
мы пашем на мы
никто не один
никто не потом.

-------

под впечатлением от "anyone lived in a pretty how town" э.э.каммингса

Целый день сидишь, борешься с ленью и первой осенней простудой, девушка затевает уборку, посылает выбивать ковер, а я никогда не выбивал ковёр, первый раз, это как лишаться девственности у всех на виду. Хлоп-хлоп, отзывается в окнах и никак не улетучится пыль, а бабушки дают советы, где выбить ковер - ведь со стороны моего балкона уже не наш район, чужая территория...
Вечером туманность простудного восприятия усиливается, и тут вконтакте мне пишет серб, настоящий серб из Белграда, здоровый парень в футболке Металлики и статусом "я приду плевать на ваши могилы" - что он читал мои стихи, что ему нравятся, что он сам пишет что-то в этом роде.

Я думаю вечером посмотреть "Зе Фильм" под чай с медом. До уровня Буковски мне не подняться и не стоит идти этой же дорогой. После чая с медом, скорее всего, будет секс. Потому что я так захочу, потому что она так захочет, потому что мы оба не сможем сдерживаться больше. Я ведь даже не помню толком, что я писал в этот журнал, я ведь даже и понятия не имел, что меня могут прочитать в Сербии. Мир полон ночных кошмаров, троллейбусов, супермаркетов, цветов на клумбах и ночных бабочек, в мире продаются арбузы и творог из багажника легковушки, и денег на кофе, скорее всего, под утро уже не останется. Напиши мне о любви к жизни, мой маленький серб.