Ливерпуль

Ливерпуль быстро шел по вмерзшей в белизну улице, дыша ее зимней агонией. Быстро переступив, предотвратил падение взмахом тонкой, почти женской руки. Лёд был цвета кофе с молоком. Ему хотелось вопить: но не хотелось дышать, слишком холодно. Мои руки немеют даже в глубине карманов, подумал Ливерпуль (или Ливер, как его звали обычно). Руки немеют. Да: для Ливера это могло стать катастрофой (или для Ливерпуля: он не любил колбасную производную своего прозвища). Слишком уж разговорчивы были его руки в более теплом и принимающем пространстве: язык взмахов (Ливер, ты еще не забыл, как заехал по носу той восторженной первокурснице?), танец паучьих пальцев, более характерный для глухонемого. Не речь: руки помогали Ливерпулю выплыть из вязкой субстанции языка.

Рядом с ним шла мамаша с ребенком на санках. Шла она достаточно быстро, так что непоседа не мог выбраться из санок на ходу. Удивительно, как она не падает: дно тротуара давно похоронено и не воскреснет до первых теплых дней. Лёд цвета кофе с молоком. Лёд цвета газет всех степеней свежести.

Малыш что-то кричал мамке, не разобрать: ветер шумит. Натянуть шапку на уши. И капюшон – через еще минуту обветренной ходьбы (вспоминая краснощекого карапуза). Быть платоником: смотреть на блистающий мир из пещеры зимней одежды.

Но к Аненке он испытывал совсем не платонические чувства. Аненка, тонкая девочка из его прошлого (Ливер в прошлом мечтал играть бард-рок: писал стихи и слушал битлз). Он был влюблен в битлз, она – в Анненского (Иннокентия, а не экономиста). Конечно, ее звали Аней, разумеется, она не сама придумала это прозвище: да, оно ей почему-то понравилось. Это ей-то, с ее непробиваемым «литературным вкусом»! Ливер закусил губу и достал предвкушаемо мерзкую сигарету из левого кармана (хлам, сколько хлама, сколько обрывков бумажек и высморканных бумажных платков!). Он вспомнил их нескончаемые споры по поводу формы и содержания, эксперимента и смелости. И как споры умерли: постель убила их. То, что они почему-то называли любовью, затмило всё, сделав ненужными «кофейные дискуссии». Кофе плавно сместился с вечера на утро (сквозь бессонные ночи! с горечью осознал Ливер).

Аненка снимала трехкомнатную с двумя соседками: Кариной и Олей. Сейчас Ливер как раз направлялся к ним. На чай. Не больше, чем на чай. Насквозь: время пробивается, рыба их любви выпрыгивает на лёд и резво бьется, игривое серебро. Он слишком занят поисками работы, чтобы требовать большего. Ливер затягивается и наблюдает откуда-то со стороны, как траектория его движения неуловимо меняется под влиянием дыма. Просто табак. Просто не завтракал и не обедал: но скоро появится Аненка.

Звонок верещит, как испуганная мать зверька из саванны. Радость моя, ты здесь: Ливер бежит на кухню, хватая еще горячий пирожок и обнимает слегка обалдевшую от любви Аненку.
Карина поет под гитарный аккомпанемент в соседней комнате:

Мы упадем в калейдоскоп
И забодяжим каплю компота,
Начнется бал любимых стоп,
И жизнь моя пройдет, как икота.
Праздник наш hello-goodbye,
Ключ от Клондайка не потеряй…

Ливер улыбается. «Она смеется, зная ребенка во мне».

- Ты ждала меня?
- Да, конечно. Сегодня же пятница. Проголодался?

ДА! Да-да! Но счас не об этом.
Разливай портвейн,
И передай вместо привета
Ауфвидерзейн!

- Я соскучился. На улице – дубарь!
Оля выходит в коридор. На ней – яркое платье и бусы, она выглядит не то слегка пьяной, не то слегка неадекватной, как и всегда по пятницам. Карина продолжает петь, но Ливер уже перестал вслушиваться в ее голос. Он даже не зайдет поздороваться. Ему наплевать: он знаток битлз и пришел к Аненке.

Она хватает книжку, стоящую на верхней полке. Становясь в театральную позу, Аненка начинает читать:

Я - чахлая ель, я - печальная ель северного бора. Я стою среди свежего поруба и еще живу, хотя вокруг зеленые побеги уже заслоняют от меня раннюю зорю.
С болью и мукой срываются с моих веток иглы. Эти иглы - мои мысли. И когда закат бывает тих и розов и ветер не треплет моих веток, - мои ветки грезят.
И снится мне, что когда-нибудь здесь же вырастет другое дерево, высокое и гордое. Это будет поэт, и он даст людям все счастье, которое только могут вместить их сердца. Он даст им красоту оттенков и свежий шум молодой жизни, которая еще не видит оттенков, а только цвета.
О гордое дерево, о брат мой, ты, которого еще нет с нами. Что за дело будет тебе до мертвых игол в создавшем тебя перегное!..
И узнаешь ли ты, что среди них были и мои, те самые, с которыми уходит теперь последняя кровь моего сердца, чтобы они создавали тебя, Неизвестный...
Падайте же на всеприемлющее черное лоно вы, мысли, ненужные людям!
Падайте, потому что и вы были иногда прекрасны, хотя бы тем, что никого не радовали...

Ливерпуль включает Yellow Submarine на ноутбуке Аненки: он не принимает ее всерьез. Он даже не дослушает ее до конца, разбираясь на смех и вопрошая краснеющую девочку: хочешь, я упаду на ТВОЁ всеприемлющее черное лоно? Аненка слабо улыбается: конечно, если ты – мысль, ненужная людям. И Ливер соглашается.

Через полчаса оба выходят на кухню покурить: Ливер неумело здоровается, давая понять, что все присутствующие ему безразличны. Потом оба возвращаются на заплаканную страницу белоснежной постели Анненки и распластываются на ней странными знаками неизвестного алфавита: обоим хочется спать. Или не хочется? Но Ливера это не заботит, он не из тех, над кем женщины способны воцариться, сыграв на жалости. Он включает Eleanor Rigby и пропадает во сне.

Ливеру снится: он убегает сквозь ночной город от грабителя. В этом сне Ливер был охранником в банке. Но грабитель, взломав сейф, ничего не обнаружил: пустоту. Ливерпуль бежал по ночной улице спрятавшейся в бронежилет посеревшей от страха колбаской. Его прошивают пули, становясь его начинкой: и бронежилет не помог, с усмешкой и сожалением думает Ливер.

И просыпается: или думает, что просыпается.